заявка от Niklas Swarm

Дженни Сварм
Sadie Sink
сестра/love  |  23  |  Миротворцы

Её детство прошло на ферме. Оба родителя вели свое, довольно большое, хозяйство. Куры, козы, индюшки, коровы, кролики и лошади. Свармы продавали на рынке не только мясо и яйца, но и масло, молоко, сметану. Жили не богато, но и не бедствовали. Денег хватало. Да и любовью Дженни не обделили. Вместе с ней на ферме работал её старший брат Никлас. Он был с детства с чудиной. Больной. У него встало развитие на ровне пятнадцатилетнего. Наверное это еще была одна из причин буллинга Дженни в школе. Её брата дразнили отсталый или дебил. Неправда, он особенный - твердила девочка всем. Никласа она обожала. Он добрый, весёлый, сильный и он её родной брат. А ещё в школе Свармов стыдили за их деятельность.
"От вас с братом воняет. Воняет навозом" И Дженни училась хорошо, но ненавидела школу всем сердцем.
Ей было шестнадцать, когда за ней стал ухаживать самый красивый парень школы. Его звали Макс. Дженни влюбилась до беспамятства. Ходила на свидание, чувствовала себя счастливой. Она даже не догадывалась, что ее просто использовали. Это был спор. Она верила в чувства Макса к ней. Если бы она тогда знала чем это обернётся, бросила его заранее. Макс убедил ее переспать с ним, а на следующее утро он перестал отвечать на смс и звонки. Начал избегать, смеяться, а потом неожиданно написал, мол извини, давай помиримся, и пойдём на вечеринку. Дженни, как дура, простила и пошла.
Всего один бокал вина, предложенный ей и девушку вырубило. Макс с несколькими друзьями и подругами, специально раздели Дженни и заставляли совершать всякие грязные, мерзкие вещи, причем снимали это все на камеру. На утро Дженни совсем ничего не помнила. На следующий день по всей школе разлетелась новость и это видео. Все хихикали, тыкали в девушку пальцами. Увидев видео Дженни испытала ужас. Очень быстро все дошло и до родителей, узнал и Никлас, которому соседний парень показал видео. Дженни была просто опозорена. Ей не хотелось жить. Мать и отец хотели защитить её, обратились в полицию и к властям, но Макс был сыном известного адвоката. Тому удалось выставить все так, что Дженни сама согласилась. Стало только хуже. Издевательства продолжили. Дженни решила покончить жизнь самоубийством. Она порезала себе вены. В ванне её нашёл Никлас, и он отвёз сестру в больницу. Он не отходил от неё сутки, пока она не пришла в себя. Днем они много говорили, Никлас оказывал сестре поддержку. Вечером ушёл. Той же ночью Дженни позвонила мать. Она кричала, плакала в трубку - Никлас убил людей. Он пошёл на вечеринку где растерзал восемь человек в том числе и Макса. У Дженни началась истерика, она винила себя в том, что Никлас теперь в тюрьме. Дженни мужественно перенесла суд, но когда огласили приговор она разрыдалась. Она никогда больше не увидит брата, им было положено только одно свидание перед тем как его отправят в закрытую психиатрическую клинику. На свидании Дженни и Никлас долго прощались. Между ними было стекло. Нельзя даже было прикоснуться к друг другу. Навсегда Дженни запомнила глаза брата и его тихое "Прощай". После этого родители водили её к психологу, Дженни пришлось пить таблетки, потому что она не могла спать. Девушка думала, что ее снова продолжат мучить, но нет. В школе вокруг нее образовался некий вакуумом. Никто не хотел с ней общаться, либо избегали, делая вид, что ее нет. Все просто боялись. Боялись что ее брат вернётся.
Впрочем, Свармы решили переехать из одного города в другой. Начать новую жизнь. Вместе с родителями Дженни перебралась в новый дом. Здесь у неё появились настоящие друзья. После окончания школы Дженни решила поступить на ветеринарный факультет, но не спела его закончить, грянул апокалипсис. Хаос в котором привычный некогда мир рухнул. То что случилось после оставляю игроку на откуп. Думаю год Дженни выживала вместе с родителями, затем они погибли. Как конкретно решать вам. Девушка самостоятельно скиталась, но кто-то из Миротворцев подобрал ее и приютил. На ферме у них она может помогать с животными, так все же она знает как их лечить. Дженни смелая и довольно безрассудная, так как не раз сама отправлялись на вылазки и однажды одна из таких закончилась плохо. В начале сентября попалась в лапы четверых мужиков. Они оттащили её в заброшенный дом желая повеселиться. Изнасиловать и потом убить. Дженни даже не надеялась что ей помогут. А зря. Неожиданно в дом ворвался солдат в черной экипировке и принялся убивать тех незнакомцев. Идти Дженни сама не смогла, потому солдат просто перекинул её через плечо и понёс. Без слов и вопросов. У него недалеко оказался конь, а позже ещё и убежище. В старой церкви на холме Дженни и оказали медицинскую помощь. Девушка попросила своего спасителя снять шлем и в этих чертах лица она узнала своего брата.
Оказалось он давно понял, кто перед ним. Его Дженни. Она жива и они снова вместе. Несколько дней Ник лечил сестру как мог, пока она не смогла наступать на ногу. Как только Дженни поднялась с постели, то ее отвели обратно к Миротворцам. Ник начал часто приходить к Дженни. Он забирал ее с собой, а затем приводил обратно в целости и сохранности. Им было комфортно находится в обществе друг друга. По вечерам они сидели на крыше часовни и просто, обнявшись, молчали.
"Ты такая красивая" - произнес Никлас поддевая подбородок сестры пальцами и поворачивая ее лицо к себе. "Мне нравится твоя улыбка". В груди Дженни давно горит огонек тепла, ведь ее снова называют Семьей и собираются защищать. Эти ледяные глаза снова излучали тепло, пусть лишь только для нее.
"Я никогда не целовался. Можно я тебя поцелую?" и Дженни смеется в ответ.
"А давай!"
Дженни любит тех, кто остался на ферме, откуда ходить не хочет хочет и с братом желает побыть. Но он возражает. Он верен, что ей там безопаснее, нежели с ним. Вот и ходит Дженни туда и сюда, разрываясь между своей группой и Никласом. 
Это твой парень? Дженни краснея отвечает. “ну да” и не понимает почему считает брата им.
Никто в поселении не знает, что они близкие родственники и хотелось б чтоб это так и осталось. А то мало ли. Но если знают и прогонят ты знаешь куда идти.
Отпразднуют свое день рождение в каком-то заброшенном клубе. Будут делать вид, что апокалипсиса и нет. Просто тусоваться. Вечером вернутся домой. Дженни спросит "Так ты будешь целовать или нет?" и Никлас крепко обнимет ее. И на этот раз не отпустит. Утром Дженни уйдет самостоятельно, пока брат спит. Несколько дней она даже из поселения не будет выходить, когда Никлас будет приезжать за ней и совсем не поймет что такого сделал. Просто Дженни сквозь землю захочется провалиться.
А спустя несколько она сама будет искать Никласа, потому что тот пропадет. Она найдет брата на краю леса. Сначала лошадь, затем его самого. Он будет ранен. Видимо конь донес до безопасного места. Что будет делать Дженни дальше? Давай узнаем вместе.
Окажется Никлас перешел дорогу каким-то бандитам, убив нескольких из них и за ним объявят охоту. Не подумав, Никлас, в расстроенных чувствах, напал на превосходящую группу по численности...
Идей на дальнейшее у меня достаточно, я не буду их писать здесь. Постепенно поиграем.

Дженни может попробовать со временем познавать Никласа в Миротворцы, но он откажется. Скажет, что привык к одиночеству, хотя на самом деле не доверяет людям и боится. Да и зачем. Мало ли кто сестру за ляжку ущипнет шутливо, у Никласа сработает триггер и он устроит казнь. Данного человека крыша своей устойчивостью не славится.
Апокалипсис изменил его сильно. До него Никлас был инфантильным, мягким, делал все что "мама скажет". Сейчас же пришлось взять на себя ответственность и это держит его на плаву. Он хочется быть крутым, нужным, сильным и лезет из кожи вон чтоб выглядеть таким. Он мечтал быть солдатом, но его не взяли из-за особенности здоровья.
Никласа совершенно не волнует и не страшит родственная связь. Ему наплевать) Касаемо Дженни, то она может мучиться и страдать от своих чувств, ведь она испытывает их к родному брату. Короче Дженни понимает что творит какую дичь, но не может остановится.
*Дженни 23 октября только должно стукнуть 23 года. У них с Никласом одна и та же дата рождения по дню и месяцу, хоть и разные года. Так что они праздновали дни рождения свои в один день.
И да. Это заявка в это самое, что вы подумали...
Я пишу в 3 лице, с птицей-тройкой. От 4к. Скорость 1 пост раз 3-5 дня. Если задерживаю, то предупреждаю. От тебя все тоже самое. Не берите заявку, если не уверены, что способны играть и у вас есть время. Рейтинг (нц) я умею и играю, если интересно. Он мне тоже важен. Еще я не общительный и не форумный активист. В квестах могу по желанию принять участие. Постами обменяемся в лс.
Так как персонаж немного игрался, предложу начать с момента когда Дженни придет в себя находясь уже в церкви.

STATION 19 [MAYA BISHOP]

Наша задача сделать так, чтобы наша любовь стоила горя.

Код:

[align=center][color=maroon][i][u]STATION 19[/u][/i][/color][color=gray][b][size=20] [MAYA BISHOP] [/size][/b][/color]
[url=https://sunnycross.ru/viewtopic.php?pid=466912#p466912][img]https://upforme.ru/uploads/001b/70/af/1172/903472.webp[/img][/url]
[size=23][i][font=Comic Sans Ms]Наша задача сделать так, чтобы наша любовь стоила горя. [/font][/i][/size]
[/align]

S - U - N - S - H - I - N - E         C - R - O - S - S

Just because you glued the controller to my hands, doesn't mean I want to play!

Код:

[quote][align=center][color=maroon][size=20][b]S - U - N - S - H - I - N - E         C - R - O - S - S [/b][/size] [/color]
[url=https://sunnycross.ru/viewtopic.php?pid=464542#p464542][img]https://upforme.ru/uploads/001b/70/af/1172/458673.png[/img][/url]
[size=17][i][font=Comic Sans Ms]Just because you glued the controller to my hands, d[u]oesn't mean[/u] I want to play![/font][/i][/size]
[/align][/quote]

РОЗЫСК

*  park seonghwa or anyone (asian)


*** young   ^,,
[  старший брат  |  26 (можно старше)  |  кто угодно по профессии  ]

тебе нравится быть самым лучшим? знать, что в этой семье ты — любимый ребенок? нравится ощущение безоговорочного доверия со стороны родителей и ответственность — глупая, если честно — которую на тебя переложили, когда родился я? знаю, что нравится все, кроме последнего.
я еще помню наше общее детство: ты отбирал игрушки, я орал как резанный, рыдал и делал все, чтобы родители вставали на мою сторону. ревновал ли ты их ко мне? думаю, да.
в конце концов, между нами всегда было некоторое соперничество. кто-то должен был приносить домой хорошие оценки (ты), хорошие новости (ты), хороших друзей (ты), а кто-то должен был быть, ну, мной?
стало полегче, когда мы оба перевалили за порог десяти лет. тогда и родители поняли, что мы абсолютно разные — более спокойный, уверенный ты, и куда более эмоциональный, неугомонный я. ты весь пошел в отца: взял у него рост, силу, хватку в бизнесе и умение понимать других.
когда мы стали старше, именно эта твоя черта — безоговорочное принятие всего — стала тем, что нас связало.
в мои пятнадцать ты был тем, кто помогал прятать от родителей сигареты и доставал лекарства, чтобы обрабатывать разбитые коленки.
в мои шестнадцать ты был тем, кто тайком собирал подростковые вечеринки, когда родители уезжали в очередную командировку.
в мои семнадцать я впервые застукал тебя с девушкой в своей комнате и долго обижался, что ты ничего мне не рассказывал про свои отношения.
в мои двадцать ты первым уехал из родительского дома, перестал отвечать на сообщения и зажил жизнь, в которой, кажется, у тебя нет семьи и брата.
в мои двадцать три, может, расскажешь, что случилось?

* мы можем исправить здесь все, что тебе не понравится, но мне бы очень хотелось, чтобы подростковые годы они провели как хорошие братья, которые дружат друг с другом и дорожат этой дружбой и связью. амори любим, и он любит дарить любовь в ответ — давай не будем разбивать ему сердце?
* вероятно, ты бисексуален и родители в какой-то момент узнали об этом. амо нет дела до этого, но семья у них в целом очень традиционная и, возможно, их реакция на эту новость была немного слишком. ты — их первый опыт (не)приятия, амо — второй.
* у тебя хуже к языками, но лучше с учебой. как и амо, ты билингв, однако свой корейский ты практикуешь редко, предпочитая общаться на более привычном и родном английском.
* умоляю, становись каким-нибудь крутым дядькой айтишником, чтобы можно было флексить тем, насколько у меня умный брат !

---

имя менябельно, я упоминал тебя только в одном посте, и это, если честно, не проблема. фамилия у нас общая, как и родители.
меня можно словить в личных сообщениях ! не обещаю быть активным флудером, но с радостью пишу посты и общаюсь в тгшке, еще умею делать всякие картинки, если вдруг это окажется важно.
пишу в 3 лице лапслоком, умею в первое, но не люблю ; играть можно с кем угодно помимо меня ; птица-тройка по желанию ; сложных братских отношений навалим с целое лукошко.
меня всегда легко подбить на всякие аушки и я за любой движ, даже за голодовку   

Alecto Carrow, семья ждет тебя!
21 ^y.o. (д.р. 08.12.1959) • Чистокровна • ПС • Род деятельности на твой выбор

Katherine Langford

Обо всем понемногу

В доме Кэрроу внимание было ресурсом. Вечно отсутствующий отец раздавал его – время от времени - скупо, мать — рассеянно, как монетки нищим. Амикус научился вырывать внимание зубами: криком, дракой, пожаром, сотым «дебильным вопросом» за день. Алекто пошла другим путем. Она поняла рано: если не можешь получить внимание силой, получи его иначе. Пока брат носился по поместью, Алекто сидела в углу и смотрела, как мать накладывает чары на волосы перед зеркалом. Потом подходила и поправляла непослушную прядь. Молча. Мать улыбалась, гладила ее по голове, говорила «какая ты умница». Взгляд задерживался на дочери чуть дольше, чем на сыне. На секунду. Этой секунды было достаточно.

Алекто научилась быть удобной. Тихая, спокойная, с любопытными глазами — такими ее видели все, кроме Амикуса. Брат видел правду. Потому что ночью, когда весь дом затихал, они лежали в одной кровати (слишком большой для одного ребенка, слишком маленькой для двоих, но никто их не разнимал, потому что, если Амикуса оторвать от сестры, он орал так, что стены тряслись), и делились друг с другом абсолютно всем.

Но внутри Алекто жил холод. Она не умела плакать, когда хотелось плакать. Не умела кричать, когда хотелось кричать. Эмоции были роскошью, которую она не могла себе позволить, потому что, если она сломается — кто будет собирать по кусочкам Амикуса в следующий раз? Кто будет ждать в темноте, пока брат накричится, набьет шишки, наделает ошибок, и придет к ней — злой, уставший, иногда в крови. Даже пока Амикус получал ремнем, она сидела в соседней комнате, зажав уши руками, и считала удары. Не потому, что боялась — потому что должна была помнить. За него. Потому что он забудет, как только перестанет болеть, а она — нет.

Амикус прошел распределение первым. Шляпа громогласно проорала «СЛИЗЕРИН!», едва коснувшись мальчишеской головы. Алекто выбрала тот же факультет. Не потому, что он был ей близок, а потому что должна была быть с Амикусом. Должна была. Потому что он не уснет без нее. Разнесет пол школы. Устроит величайший погром. Спалит распределяющую шляпу. Она сидела на краю его кровати в первую ночь и крепко держала брата за руку, пока он тихо плакал и шептал, что не сможет спать без нее. Он смог. Привык. Со временем. А она так и осталась с мыслью, что Рейвенкло подошло бы ей куда больше.

В Хогвартсе они были командой. Амикус придумывал безумные планы. Алекто просчитывала риски и подчищала хвосты. Если брата ловили на очередной выходке, она делала вид, что непричастна, а потом тихо, спокойно, используя все свое обаяние, убеждала профессоров, что Амикус просто неправильно понял, что он старается, что он очень способный мальчик, просто ему нужно чуть больше внимания. Она врала так убедительно, что иногда верила сама. Но не все в этой жизни можно было исправить силой обаяния. Кое-что доходило и до отца.

Когда Алекто было пятнадцать, она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Она была удобной для всех: для матери, которая видела в ней идеальную дочь; для отца, который ставил ее в пример брату; для брата, который без нее не мог дышать. Но была ли в этом она сама? Существовала ли Лекто вообще? По отдельности? Без чьих-то суждений и ожиданий? Пожалуй, да, рядом с братом. Она призналась ему тогда, что не знает, кто она без него. Амикус отмахнулся, предложив не забивать себе голову глупостями, ведь она – самая лучшая. Это было больно. Алекто запомнила. А потом он спросил кто он без нее: тот плачущий первокурсник, который не спит один? Немного отлегло. Но трещина осталась.

Когда Амикус после выпуска начал свою эпопею с увольнениями, скандалами и бесконечными «папа, я все испортил», Алекто сидела дома и делала вид, что живет своей жизнью. У нее были предложения: стажировка в Министерстве, место в исследовательской лаборатории, выгодная партия, которую отец присмотрел еще во время обучения Хогвартсе. Она могла бы уйти. Построить карьеру. Выбрать себя и, может быть, даже стать счастливой.
Она не ушла.
Потому что, когда Амикус вваливался домой в три часа ночи с рассеченной бровью и бутылкой дешевого огневиски, он шел не к отцу. Не к матери. Он шел к ней. И она сидела на кухне, молча обрабатывала раны, не спрашивая, где и как, потому что ей не нужно спрашивать. Она знала.

Пожиратели Смерти появились в их жизни как неизбежность. Амикус вписался туда не из убеждений — из желания бесить отца, из жажды принадлежать к чему-то большему, чем семья, которая смотрела на него с разочарованием. Он вернулся после первой встречи с горящими глазами, рассказал про ритуалы, про силу. Алекто слушала. Молча. Как всегда. А потом сказала, что он больше не пойдет туда один. Они пошли вместе. Амикус — как факел, который несется вперед, не глядя под ноги. Алекто — как тень, которая держит этот факел так, чтобы он не погас и не спалил все вокруг.

Метки у них не было. Не потому, что не предлагали — потому что Алекто сделала так, чтобы не предлагали. Она была умнее брата, умнее многих вокруг. Она знала, что Темный Лорд и его сторона — это не просто борьба, это игра, в которой ставки слишком высоки. Она водила брата по краю, но не давала ему упасть. Иногда ей казалось, что она держит в руках бомбу с выдернутой чекой, и, если отпустить — взорвется абсолютно все.

На первый взгляд Алекто — воплощение спокойствия. Она говорит тихо, двигается плавно, улыбается редко, но всегда в тему. В любой компании она держится чуть в стороне, наблюдает, запоминает. Люди расслабляются рядом с ней, чувствуют себя в безопасности, начинают говорить лишнее. Алекто слушает. И никогда не забывает.

Она не прощает. Никогда. Обиды, предательства, даже мелкие — все записано в ее памяти, рассортировано по полочкам, ждет своего часа. Она не мстит открыто — она ждет. Иногда годы. Иногда десятилетия. Но рано или поздно счет приходит.

Она не показывает слабости. Никогда. Только Амикус видел, как в детстве она плакала в подушку, когда отец в очередной раз сказал: «Вот Алекто — умница, а ты…». Только Амикус знает, что она каждую ночь проверяет, заперта ли дверь в его спальню. Только Амикус слышал, как она шепчет в темноту: «Не уходи. Не оставляй меня одну. Я без тебя не умею».

Алекто – это:

• Страх. Не перед Темным Лордом, не перед смертью — перед пустотой. Перед тем днем, когда Амикус не придет к ней с очередной историей, очередной раной, очередной глупостью. Потому что, если он не придет — кто она? Кому она нужна? Кто увидит ту Алекто, которую она прячет под маской спокойствия?

• Любовь. Такая, которую не назовешь красивым словом. Это не нежность, не забота в классическом смысле. Это — я встану между тобой и любым, кто посмеет тебя тронуть, даже если ты сам напросился. Даже если ты не прав. Даже если весь мир скажет, что ты мудак. Я буду с тобой. Всегда.

• Усталость. Глубокая, древняя, та, что живет в костях. Она устала быть сильной. Устала быть умной. Устала просчитывать риски, подчищать хвосты, делать вид, что все хорошо, когда внутри — холодная пустота, которую не заполнить ничем. Иногда ей хочется крикнуть: «А кто позаботится обо мне?». Но она молчит. Потому что, если она скажет это вслух, Амикус сломается. А она не может этого допустить.

• Гордость. Чистокровная, слизеринская, фамильная. Алекто никогда не признается, но внутри нее живет уверенность: они с Амикусом — лучшие. Самые умные. Самые сильные. Самые живые из всех, кто их окружает. И если мир этого не видит — тем хуже для мира.

От отца
@Niklaus Carrow

Официально:
- гордость семьи;
- папина принцесса;
- избалованная сука;
- умница (слишком);
- отличница во всём;
- леди-хуеди.

Отца Алекто помнит лет с пяти, да и то, как мерцание стробоскопа: ниоткуда появлялись игрушки, иногда совершенно не предназначенные для детских пальцев, которые лишь по счастливой случайности остались с близнецами в полном комплекте; появлялся какой-то мужик, какие-то охуительные истории, с налетом манящей дичи, какие-то игры, со своими странными правилами, но было весело.
Кэрроу-старший начал хоть как-то интересоваться детьми лишь в тот момент, когда они смогли складно воспроизводить словами через рот что-то вроде осмысленных предложений, сразу установив запрет на слюни. Алекто, будучи не по годам умной девочкой, восприняла этот запрет более, чем серьезно, радуя отца не только покладистостью, но и тягой к библиотеке, которая сына интересовала только как площадка для очередной выходки.
Ник считал, что у него идеальная дочь, спокойная, рассудительная, уравновешивающая беснующееся торнадо, которое в доме Кэрроу называли, простихоспаде, наследником. Это длилось  ровно до того момента, пока головы девочки не коснулась распределительная шляпа.
Отец не видел ее нигде кроме Рэйвенкло, никакой другой факультет не подходил дочери настолько, а тот факт, что он сам на нём учился, никоим образом не добавлял категоричности. С Амикусом было проще, шляпа хотя бы не сказала Азкабан.
Около года Кэрроу-старший игнорировал дочь, слегка оттаяв лишь к середине второго курса.
Отец уверен, что жалоб из Хогвартса было бы раз в сто больше, если бы сестра не покрывала шалости брата, которые уже давно вышли за рамки обычного детского хулиганства. 
В отличие от Амикуса, который регулярно получал ремнем по непоседливой заднице, Алекто не били ни разу, даже когда было за что, зато морально она отхватывала так, что, возможно, завидовала отбитой жопе брата.
Ник видит будущее своих детей весьма конкретно, и если к попыткам Амикуса свернуть с этой идеальной тропы давно привык, попытки дочери учинить бунт воспримет как апокалипсис.

Интерлюдия
Алекто и Амикус - две стороны одной монеты.

Амикус — пламя. Алекто — лед. Амикус кричит — Алекто молчит. Амикус бьет — Алекто ждет. Амикус ломает — Алекто чинит. Амикус забывает — Алекто помнит. Амикус живет эмоциями — Алекто их гасит, чтобы он мог гореть ярче.

Они понимают друг друга без слов. Не потому, что близнецы. Потому что с детства они были одним организмом, разделенным на два тела. Если Амикусу больно — Алекто чувствует это всеми фибрами души. Если Алекто страшно — Амикус знает, даже если она улыбается.

Если булочка тебе откликнулась, стучись в гостевую с:
Внешность менябельна, но по согласованию с отцом) Он у нас придирчивый тип. Привыкай.

P.S. Я всегда рад правкам и другим интерпретациям всего написанного. Готов к обсуждениям. Не стесняйся!
P.P.S. Не обязательно зацикливать персов друг на друге, но они очевидно близки. У Алекто вполне может быть и другой круг общения, кроме брата и семьи. Но они центральные звенья друг у друга.
P.P.P.S. Никакого инцеста! Я вижу их отношения на уровне близнецов из "Мечтателей", если вы привнесете в Алекто что-то из героини фильма, буду вообще не против с:

Интерлюдия от папеньки
@Niklaus Carrow
Ну, здравствуй, Алевтина Николаевна!
Хотелось бы видеть социально активную морковку, заинтересованную в развитии персонажа.
Краткое содержание тебя мы расписали, осталось вдохнуть в девчулю жизнь и присыпать специями.
Я не очень лоялен к тому, что вы - дети, называете собственным мнением, зачем нам ваше, когда есть моё, но ты можешь попробовать рассказать мне своё видение дочери, идеи и дополнения в рамках написанного приветствуются.

Лично со мной можно пуститься как в драму (покормлю стеклом с красивой фамильной ложечки), так и в сюжетную бытовуху (я вижу Алекто в эпицентре детективных сюжетов и с удовольствием в это поиграю).
С недавних пор открыл для себя чудесный мир семейной милоты, так что можем попробовать передохнуть в каком-нибудь Рождестве. Ударение в слове передохнуть на твое усмотрение.
Любой мужик в радиусе пяти метров от дочери мне заранее не нравится, иногда они имеют свойство пропадать. ОТЕЦ ВЕЗДЕ!
Если вдруг чувство чернейшего юмора тебе не чуждо, а внутри живет златозубый тролль, который всю жизнь мечтал сплясать подковырочку на костях балалаешника, мигрировать вместе с лососем, попробовать русалятину, грохнуть Санту, перепутать Австрию с Австралией и унестись вместе с кенгурячьим стадом куда-то в сторону кладбища, с которого аппетитно тянет шашлычком, ты по адресу.

Пишу от третьего лица с птицей-тройкой, заглавными буквами и глубокой любовью к словарю, от 5к до +бесконечности, в объеме подстраиваюсь под игрока, простыней не требую, но всегда им радуюсь.

Жду тебя, доченька!

   Пост от Амикуса

[indent] Ну, пиздец.

[indent] Амикус стоял посреди лавки старого пердуна Глемпи и чувствовал себя мухой, которую только что заботливо накрыли стеклянной банкой и выставили на июльское солнце — дышать нечем, выхода нет, и единственное, что остается, это бессмысленно жужжать и биться о стенки, пока не сдохнешь от собственного бессилия. Снаружи, за мутными стеклами витрин, сыпал этот долбаный мокрый снег — липкий, гадкий, промозглый, какой в Лондоне бывает только в самые поганые дни, когда природа словно издевается над человечеством, напоминая, что ты всего лишь маленький говнюк в огромном равнодушном мире. Внутри пахло старой бумагой, пылью, которая копилась здесь, кажется, еще со времен Мерлина, и, магия ему в задницу, разочарованием — последнее, судя по всему, источал сам интерьер, пропитавшийся им за долгие годы существования этой богадельни. А первые два запаха, по всей видимости, источал старик, за которым ассистентка должна была ходить с веником и совочком, потому что он сам рассыпался быстрее, чем труха от его драгоценных книг.

[indent] Отец, сука, сделал это снова.
[indent] Вчера вечером Никлаус позвал сына в кабинет — тот самый, где Кэрроу-старший принимал важные решения, ругал домовиков и иногда, по пьяни, пытался учить Амикуса жизни. «Амикус, — обратился он тоном, каким обычно сообщают, что семейный гоблин наложил на себя руки и теперь три поколения Кэрроу будут расплачиваться с Гринготтсом до второго пришествия, — я нашел тебе работу. Настоящую. У мистера Глемпи, моего старого знакомого. Он великий артефактолог. Будешь учиться ремеслу.» Амикус тогда сидел в кресле, развалившись так, будто специально пытался занять больше места, чем ему полагалось, и чуть не поперхнулся чаем, который лениво потягивал, слушая отцовскую нотацию. Великий артефактолог? Этот высохший хрен, которого, если поставить рядом с метлой, ни за что не отличишь, - великий? Да он, блядь, на великого только тем и тянет, что в гроб давно просится — руки сложил, глазки прикрыл, и прощай, Финиус, мы тебя не забудем, хотя, скорее всего, забудем уже через полчаса. Отец был непреклонен. Пришлось идти. В который уже раз за последние два года.

[indent] Старик — тощий, сморщенный, с бегающими глазками и таким видом, будто его только что вытащили из склепа и забыли положить обратно — представил его какой-то Шарлотте. «Это Шарлотта, мой старший ассистент, — прошамкал Глемпи, даже не потрудившись запомнить, что ассистент у него всего один, потому что нормальные люди здесь не задерживаются дольше недели. — Введет вас в курс дела, обучит всему, покажет, как у нас устроено.» Амикус вяло кивнул на короткое «Привет», которое девушка бросила в его сторону, даже не потрудившись изобразить подобие улыбки, и отметил про себя: рыжая, мелкая, и глаза у нее такие... серьезные. Смотрит так, будто он уже насрал ей в тапки и вдобавок поджег любимую книжку, хотя даже руки не успел толком размять, не то, что до тапок добраться. Оценивающе смотрит, будто бы сверху вниз, хотя сама едва достает ему до подбородка.
[indent] Забавно.
[indent] Старик что-то там еще прожужжал — про сквозные зеркала, про какой-то заказ к пяти вечера, и сделал ноги. Буквально испарился, даже не попрощавшись нормально. Амикус даже зауважал его на долю секунды: умеет человек делать эффектный выход, точнее вход... Или уход? Короче, свалил красиво, оставив их вдвоем в этой пыльной богадельне. Оставил его, Амикуса Кэрроу, человека, который за последние два года умудрился схлопотать увольнения с десятков мест, причем с, как минимум, пяти — еще до обеда в первый же день, на попечение какой-то рыжей ведьмы, которая явно не горела желанием с ним нянчиться.

[indent] И теперь эта «Шарлиии» стояла перед ним, зарывая пальцы в свои кудри — нервничает, что ли? Или привлекает внимание? — и явно пыталась придумать, как бы побыстрее от него избавиться, или хотя бы минимизировать ущерб, который он неизбежно нанесет ее унылому существованию. Амикус такие взгляды чуял за версту, у него нюх на них был обострен, как у пса на мясо. Еще бы, уже множество начальников смотрело на него именно так — со смесью обреченности, легкого отвращения и тихой надежды на то, что он сам сдохнет где-нибудь в углу, притворится ветошью и не придется парня увольнять, разговаривать с Кэрроу-старшим, объяснять, почему очередной отпрыск древнего рода не справился с обязанностями, которые и обязанностями-то назвать было сложно.

[indent] — Так, давай тогда все покажу для начала, — сказала она, и голос у нее оказался низковатый, с хрипотцой, которая резанула по его внутренностям как-то совсем неожиданно. Приятный, блядь, голос. Не визгливый, как у тех дурех, что бегали за ним в Хогвартсе и после с надеждой пристроиться к чистокровному мальчику из хорошей семьи, втереться в доверие, а там, глядишь, и под венец. Эта не побежит. Эта уже смотрит как на обузу, как на дерьмо дракона, которое кто-то оставил у порога двери. Амикус такие вещи уважал. Честность — она в глазах видна, даже если в них читается «Какого хера ты сюда приперся, придурок?»

[indent] Она повела его по залу, показывая стеллажи, разложенные товары, и говорила — говорила таким тоном, будто сама плевалась от того, чем занималась. Амикус проследил за ее рукой, скользнул взглядом по полкам. Какие-то громовещатели, рассчитанные на то, чтобы орать громче, чем твоя жена, когда ты забыл про годовщину свадьбы. Херовины для напоминаний, которые, судя по внешнему виду, сдохнут быстрее, чем напомнят. Дешевые побрякушки для не слишком обеспеченных магов, которые приходят в Косой переулок поглазеть, почесать кошелек и уйти с чувством выполненного долга и пустым карманом. Он зевнул. Честно, от души, даже не прикрывая рта — растянул челюсть так, что та хрустнула, и шумно выдохнул. Ну а что? Скука смертная, мать ее. Она говорит, он стоит, кивает для приличия, но в голове у него совершенно другие картинки, яркие, сочные, гораздо интереснее этой пыльной реальности. Например, как было бы забавно переставить все эти полки местами, пока старик не видит, перемешать стеллажи так, чтобы завтра утром Глемпи охренел, схватился за сердце и, может быть, даже сдох от разрыва — чисто от неожиданности, когда вместо громовещателей увидит на первом стеллаже какую-нибудь дрянь поопаснее. Или наложить простенькое заклинание на эти зеркала, чтобы они вместо лиц показывали задницы — клиентские, разумеется, потому что свою задницу Кэрроу предпочитал не афишировать. Вот это был бы перфоманс! Клиенты заходят, смотрятся в зеркало, а там — сюрприз. Восторг, слезы, вызов авроров — все, как он любит.

[indent] Он перевел взгляд на Шарлотту. Она тем временем остановилась рядом, подняла на него глаза — видимо, проверяла, слушает ли он. Конечно, не слушаю, детка. Но глазки у тебя красивые. Амикус отметил это как факт, без лишних сантиментов. Наверное, книжки умные читаешь, и сидишь тут, пылишься, мечтаешь о великих открытиях. А вместо этого разбираешь коробки с дребеденью и слушаешь старого пердуна, который давно забыл, зачем вообще связался со столь сложным разделом магии. Амикус таких девах, как Шарлотта, навидался — они только поначалу кажутся недоступными, колючими, как ежи, а потом, если дают себе волю — вообще огонь, полыхают так, что пепла не остается. Или не дают. С этой, судя по взгляду, которым она его одарила, надо долго воевать, осаду держать, подкопы рыть, чтобы она хоть улыбнулась, не то, что расслабилась. А Амикус воевать любил. Особенно когда трофей того стоил, а эта рыжая, при всей ее нарочитой серьезности, стоила — он уже это понял, за менее чем полчаса в ее компании.

[indent] Кэрроу окинул девчонку взглядом — быстро, но цепко, как опытный игрок оценивает карты перед тем, как сделать ставку. Фигура хороша, хоть и замотана в строгую скучную мантию, под которой угадываются линии, заслуживающие гораздо более интересного обрамления. Рыжие волосы — непослушные, вьются, выбиваются из тщательно продуманной прически, будто специально дразнят. Он такие любил — когда целуешься, их можно наматывать на кулак, чувствуя, как они скользят между пальцев. Пальцы, к слову, у нее тонкие, но видно, что работать ими умеет — не из тех беспомощных аристократок, которые без эльфа сумку поднять не могут, не то что артефакт создать.
[indent] Забавно.
[indent] Чем дольше он на нее смотрел, чем больше впитывал детали — как хмурит брови, как поджимает губы, как поправляет выбившуюся прядь, — тем больше ему хотелось узнать, что будет, если эту идеальную картинку немножко... смазать. В хорошем смысле, конечно. Встряхнуть. Выбить из колеи. Чтобы она перестала смотреть на него как на пустое место, как на очередную головную боль, которую надо перетерпеть, и начала видеть в нем… его. Живого, наглого, опасного, который может либо все здесь разнести к чертям собачьим, либо, если повезет, сделать ее существование чуточку интереснее.

[indent] — Слушай, — Кэрроу перебил ее на полуслове, потому что, если бы она продолжала бубнить про эти гребаные стеллажи, про сектора и уровни, он бы точно уснул. Прямо так. Стоя. — А здесь всегда так... весело? — Он обвел рукой магазин, кривя губы в насмешливой ухмылке. — Или это у вас сезонное обострение тоски? Типа осенняя депрессия, только в начале года, чтобы сразу задать планку?

[indent] Голос у него был низкий, чуть ленивый, с той особенной интонацией человека, которому на все насрать с высокой колокольни, но который при этом находит ситуацию охренительно забавной и не собирается этого скрывать. Он прислонился плечом к боковой стенке очередного стеллажа, засунув большие пальцы в передние карманы брюк — поза, которая говорила: «Я здесь временно, я здесь случайно, и, если ты думаешь, что я буду напрягаться, ты глубоко ошибаешься, детка». И с любопытством уставился на нее — как кот смотрит на мышку, которая еще не поняла, что игра началась, что ее уже выбрали, оценили и приготовили к партии, правил которой не знает никто.

[indent] — Я серьезно спрашиваю, — добавил он, слегка склонив голову набок, изучая ее реакцию. — Просто если тут всегда так, я, наверное, повешусь на одной из этих звезд уже к обеду. Или, может быть, закопаюсь в коробки с этой вашей дребеденью и буду молить о скорой смерти, как те монахи в средневековье, которые хотели поскорее попасть в рай, потому что земная жизнь — сплошное мучение. Но перед этим, — он сделал паузу, давая ей возможность вставить слово, может быть, даже возразить или обидеться, но сразу продолжил, не дожидаясь, потому что ждать он не любил и не умел, — обязательно что-нибудь подожгу. Чисто чтобы разбавить атмосферу. Ну, знаешь, добавить красок. Чтобы не так тоскливо было доживать свой век в этом склепе.

[indent] Он улыбнулся — широко, нахально, с полным осознанием того, что сейчас она либо закатит глаза с таким видом, будто он сказал самую глупую вещь на свете, либо попытается его прибить чем-нибудь тяжелым с ближайшего стеллажа. И то, и другое его бы устроило. Потому что любая реакция — это уже интересно. Любая эмоция, любой всплеск — это жизнь, это игра, это не серая тоска, от которой у него самого внутри все скручивалось в тугой узел. А отсутствие реакции — это как раз то, от чего он всегда сбегал. С самого детства, с тех пор как понял: если на тебя не орут, с твоих шуток не смеются, или, на худой конец, не пытаются убить — значит, тебя не замечают. А быть незаметным для Амикуса Кэрроу было хуже смерти, хуже любого проклятия, хуже отцовского разочарования, которое он чувствовал кожей каждый раз, когда переступал порог родного дома.

[indent] — Ладно, не ссы, — добавил он примирительно, хотя в его тоне не было ни капли раскаяния. — Я буду паинькой. Обещаю. Ну, может, не сегодня. Может, даже не завтра. Но когда-нибудь обязательно. Давай, рассказывай дальше про свои полочки, про эти, как их, сектора. Я весь во внимании!

[indent] Он даже выпрямился для убедительности, изображая примерного ученика, который только что получил от родителей наставление хорошо себя вести и теперь старается изо всех сил. На лице застыло выражение предельной искренности и кротости, которое у любого, кто знал Амикуса больше пяти минут, вызвало бы желание немедленно проверить карманы, кошельки и не пропало ли чего ценного. Но Шарлотта же его не знала. Пока. И в этом «пока» крылась вся соль, весь кайф, и та причина, по которой он вообще согласился сюда притащиться. Новое лицо, новая игра, новая возможность доказать самому себе, что он еще жив, что он еще может вывести кого-то из себя, зацепить, заставить реагировать.

   Пост от Никлауса

Школьные годы близнецов неплохо закалили Никлауса, проедая в психике кровоточащую дыру безысходности, которую любопытные детские пальцы то и дело поковыривали. Лишь благодаря невероятной удаче эти пальцы закончили Хогвартс вместе с Амикусом, имеющим все правила, а заодно и шансы утратить не только конечности, но и голову. Донести до этой кудрявой башки хоть что-то, возможным не представлялось, сын будто терял слух в такие моменты, и любые попытки вразумить встречали глухую стену, исписанную непотребствами.

Преграду мальчик строил охотно, собирая убежище по кирпичикам, на каждом из которых красивым незримым почерком вырисовывалось нечто непременно рифмующееся с хуем: приличия-хуеличия, школа-хуела, будущее-хуюдущее, отец… Впрочем, открыто хамить пиздюк позволял себе лишь в крайних случаях, огребая как в последний раз.

Временами Нику казалось, что если он запретит сыну учиться, тот из вредности сделает блестящую карьеру ученого. Справедливости ради, действовать от противного маг не пробовал никогда, возможно, зря.

Ни отбитая задница, ни разговоры, призванные наставить на тот единственный путь, который выбрал для парня отец, не помогали, а угрозы и вовсе воспринимались как вызов, срывая стоп-кран.

Размышляя о том, чего маленькое чудовище хочет добиться на само деле, он невольно задерживал взгляд на сыне, и это казалось взглядом в зеркало, заставляя вздрогнуть. Кэрроу видел в нем свои реакции, такие же наглые глаза, острый язык, который прятался за еле заметной улыбкой, обещающей, что квази пиздец еще впереди. Сказать, что это бесило – не сказать ничего. В попытках стряхнуть тягучий морок, мужчина предпочитал ретироваться в сторону иллюзий о том, что он таким не был, и пореже смотреть на ребенка.

Ник по неясным для себя причинам был уверен, что после Хогвартса всё обязательно изменится в лучшую сторону. Очень довольный собой, он организовал сыну стажировку в Министерстве, открывающую такие перспективы, которым позавидовал бы любой. Почти. Именно это почти, которое мужчина не учел из-за накатившей эйфории, и оказалось фатальным.

***

Кэрроу стоял посреди огромного кабинета, обставленного антикварной мебелью, которая по возрасту могла бы дать фору всем присутствующим, даже если они сложат воедино свои года. Всё в помещении кричало о том, что это очень серьезная организация, в которой очень серьезные люди принимают очень серьезные решения.

Портреты смотрели со стен сурово, немного надменно, даже шторы на окнах, больше походившие на театральный занавес, намекали на то, что они вообще-то приличные шторы, отделяющие мир обычных магов от мира избранных. Массивный стол, венчающий композицию, дополнял интерьер своей монументальностью, эксклюзивно поблескивая столешницей. В любой другой ситуации добротный дубовый сруб притянул бы к себе основные взгляды, но в данный момент оказался лишь вторым в списке.

Единственным, что смотрелось чужеродно в этом заповеднике нетронутого пафоса, была вишенка на торте в виде жопы наследника рода Кэрроу, который решил разбавить первый рабочий день интересными конкурсами с охуительными призами, понимая фразу "вхождение в должность" в лучших традициях себя. 

Блядский сын с легкостью маргинального стрекозла за каких-то пол дня сумел заруинить то, что готовилось месяц, побив тем самым свой собственный рекорд.

Вишня в коньяке нервно курила в стороне по сравнению с обсосанными губами полуголого иждивенца, решившего отблагодарить отца за любезно предоставленный социальный лифт поездкой на нем на дно. Хоть бы кабинет другой выбрал… Градус пиздюка настолько не вписывался в данное учреждение, угрожая спалить все к книзловым хуям, что буквально лишил девственности вековые устои.

Громче пропитанного древней магией интерьера о серьезности происходящего кричал только владелец кабинета, по совместительству являющийся еще и владельцем той шлюховидной красавицы, которую Амикус разложил на столе в весьма недвусмысленной позе, не оставляя шансов ни на оправдания, ни на сожаления.

- Никлаус, это.., - пожилой подслеповатый маг прищурился, рассматривая пацана, который даже штаны застегнуть не удосужился, - не ваш сын? – дед оказался единственным, кто откровенно наслаждался происходящим, пожирая сальным взглядом пышногрудую ведьму с пониженной социальной ответственностью и ни в чем себе не отказывая.

- Нет, впервые его вижу, - жаль, что ответить это он мог лишь мысленно, - надо будет спросить с него за шоу, - бизнесменом Кэрроу оставался в любой ситуации.

Томность атмосферы сильно портил совершенно негостеприимный хозяин помещения, изъясняясь преимущественно на коровьем.

- Экспеллиармус, - выбить палочку из трясущихся рук утратившего разум компаньона получилось на чистых рефлексах, когда Ник осознал, что через секунду полетят как минимум яйцережущие, как максимум непростительные.

Было ясно как белый день, что разговор, который должен был подвести сделку месяца к логическому завершению, не состоится. Да и судьба самой сделки летела в пропасть, споткнувшись о развеселый рабочий досуг видимо обретшего бессмертие Амикуса.

И без того дебильная ситуация выходила из-под контроля, усугубляясь увесистым животным, действующим на чистых инстинктах, а к тому, что его ребенка, пусть и охуевшего, разорвут на много маленьких опездолов на его же глазах, Ник готов не был.

Он посмотрел на зарвавшегося пиздюка взглядом «я тебя выебу», медленно выдохнул и максимально спокойный тоном обратился к туше возмездия.

- Рабиндранат, - палочка, которая ткнулась в горло чуть глубже, чем требуется, должна была добавить веса его аргументам, - нам всем надо успокоиться, - Кэрроу искренне надеялся на то, что его сыну хватит мозгов не заржать, потому что, да, это был тот самый придурок-Рабиндранат, о котором он ему рассказывал, и шансов на простое совпадение имен в данном случае не было.

Сценарий этой катастрофы не был похож ни на один, с которым когда-либо приходилось сталкиваться их планете. Но, как и в любом из них, мир не рухнул за одну ночь. Он просто перестал притворяться устойчивым.
Сори не спала. Не потому что боялась. Страх — это активная эмоция, у неё есть направление. То, что пришло ночью, было другим. Это было ощущение, что реальность больше не обязана подчиняться правилам.
Утро не принесло облегчения. Оно просто сделало всё видимым.
Ночь позволяла страху быть абстрактным. В темноте любой звук можно списать на воображение. Утро же беспощадно: кровь становится цветом, крики — голосом, вина — именем.
Ещё вчера новости выглядели как плохой маркетинг катастрофы. Люди кричали, спорили о конце света и возможном спасении. Сегодня крики зазвучали в другой тональности.
Она долго сидела у стены пустой комнаты, прислушиваясь к звукам здания. Лифт, который больше не ездит. Шаги. Удар. Слишком резкий, чтобы быть бытовым. Самое странное — тишина между криками. В паузах всегда рождается осознание.
Сори вышла в холл позже остальных. Не из трусости. Она просто знала, что хаос в первые минуты всегда самый громкий. А громкость редко равна смыслу.
Сори остановилась у стены. Та же позиция, что и ночью. Слишком знакомая. Но утро уже разоблачило ночь, а свет делал всё конкретным. На полу — следы. На лицах — бессонница. Запах металла стоял в воздухе, как плохо закрытая рана.
И боль. Женщина кричала.
Это был не просто крик. Это был звук, который рвёт пространство. Имя дочери повторялось снова и снова, пока не перестало быть словом. Она кричала так, будто мир ещё можно было уговорить вернуть её ребёнка.
Сори автоматически укуталась в анализ, как в кокон, в котором привыкла прятаться.
Факты: девочку не впустили, а матери не дали ей помочь. Но дверь не была полностью закрытой, иначе снаружи не лежало бы сейчас целых два тела. И монстр, всё ещё жадно вглядывающийся через щелки в, наполненный потенциальной пищей, холл.
Но для взбудораженной толпы и несчастной женщины имел значение лишь один факт: решение было принято одним человеком.
Она перевела взгляд на него.
Ли Ын Хек стоял напротив убитой горем матери. Слишком ровный. Лицо спокойное. Почти бесчеловечно спокойное. Сори знала этот тип выражения. Это не отсутствие эмоций. Это контроль утечки. Рационально.
Но рациональность плохо сочетается с материнским горем.
Толпа начала двигаться. Не физически сначала — эмоционально. Это всегда видно по глазам. Люди ищут простую модель мира. Причина. Виновник. Лицо, на которое можно направить хаос. Толпа мгновенно сделала то, что всегда делает толпа — она выбрала сторону боли.
Кто-то пробормотал: «Он не позволил открыть дверь».
Кто-то добавил: «Он решает, кому жить».
Опасная формулировка.
Сори почувствовала, как воздух в помещении меняет плотность. Когда лидер становится персонализацией трагедии, структура начинает крошиться.
Девушка мысленно разложила ситуацию. Если бы дверь открыли — какова вероятность проникновения? Сколько людей стояло за той дверью? Сколько жизней на другой чаше? Сколько бы живых людей сейчас осталось бы здесь? И остался бы вообще хоть кто-то?
Цифры были на его стороне. Но цифры не умеют говорить с матерями.
Решение было жестоким. Но логичным. Она не защищала его в своей голове. Она защищала причинно-следственную связь.
Женщина шагнула вперёд. В её голосе уже не было вопроса. Только приговор.
И Сори вдруг поняла: дело не в том, прав он или нет. Дело в том, выдержит ли группа этот момент.
Ын Хек не показывал эмоций. Он держался как стена.
Но Сори заметила деталь — слишком контролируемое дыхание. Он не холоден. Он удерживает.
Люди ненавидят тех, кто не выглядит сломленным. Им нужно видеть трещину, иначе они создадут её сами.
Можно было промолчать. Поступить как всегда: наблюдать, сделать выводы, запомнить динамику. Потом снять и выложить очередное видео, которое… Которое теперь годно лишь в качестве истории для потомков, если таковые вообще останутся.
Каждый новый день, каждый момент этой новой реальности менял всё привычное, стирая саму суть понятия «как всегда». Так больше не будет. И старой Сори тоже пора было бы исчезнуть.
Она почти осталась на месте. Почти.
Но Сори вдруг ясно поняла: если сейчас толпа решит, что он бездушен, она больше не будет его слушать. А без структуры Green Home не продержится и недели.
Она не чувствовала симпатии. Она чувствовала необходимость.
Женщина снова закричала. В её голосе уже не было просьбы. Было обвинение.
— Она погибла из-за тебя! Если бы я сразу побежала…
Сори оттолкнулась от стены. Иногда вмешательство — это не мораль. Это профилактика распада.
— Вы бы лежали сейчас рядом с ней.
Слова прозвучали чётко. Не мягко. Не резко. Просто как факт.
Несколько голов повернулись к ней, но она смотрела не на толпу. На женщину.
— Он выбрал между одной жизнью и всеми остальными.
Это жестоко. Но это правда.
— Он закрыл дверь, за которой стояли десятки людей. Если бы он этого не сделал, скорее всего, сейчас некому было бы его хоть в чём то обвинять.
Слова повисли в воздухе, как тонкая проволока.
— Вам тяжело. И я никогда не смогу понять в полной мере насколько. Но это был не выбор между добром и злом, — добавила она ровно. — Это выбор между одним исходом и несколькими.
— Вы хотите, чтобы он чувствовал вину? — Сори наконец посмотрела на Ын Хека. — Он будет. Но это не изменит результат. Как и факт того, что он спас вам жизнь. Всем вам.
И только тогда в комнате стало по-настоящему тихо.

заявка от Jacob Monroe

Марк Дарси
Tom Blyth
близкий, вероятно, лучший друг  |  29-31  |  Миротворцы

Сын эмигрантов из Англии, Марк рос на Гавайях и, с детства соприкасаясь с чудесной природой острова, ещё ребёнком захотел стать морским биологом. У Марка есть старший брат, с которым отношения его были всегда близкими и тёплыми, но после начала зомби апокалипсиса связь с братом потерялась, и знать, жив ли он, Марк узнать не мог.
Марк - человек добрый и преданный делу, и не смотря на лёгкую застенчивость, в нём сильны лидерские качества.  Он крайне трепетно относится ко всем живым существам, и является самым настоящий добром с пушкой на перевес. У него обострено чувство справедливости, бремя желания защищать и привечать слабых. Вероятно, всё это он заимствовал из своей профессии, где каждая жизнь для него имела не просто значение, а всегда была ценностью.
Марк физически подготовленный к разным невзгодам жизни человек. Интересная рабочая среда даровала ему значимый пакет прикладных навыков: дайвинг, судовождение (умение управлять моторной лодкой, ставить на якорь, пользоваться навигатором и сохранять равновесие при сильной качке), первая помощь и выживание в экстренных ситуация.  Конечно, он сведущ также в биологии, экологии и физиологии морских животных.
То, чем Марк будет заниматься в ЗА, остальные особенности его деталей характера я оставляю на вкус заинтересовавшегося.
От себя обещаю интересную стабильную игру хоть с экшеном, хоть с бытовыми пьянками, хоть с эмоциональными падения: всегда найдём, что погонять.
Приходи ко мне, друг ноу хомо.