В животе клокочет кипящее варево чаяний и странноватых, маниакальных надежд. Как кусок человеческой плоти, провалившийся в пищеварительный тракт вместе с криком и солоноватым вкусом смерти. Душевное пополам с физическим. Грязь рядом с грехом. Лале облизывает пересохшие губы. Под сапогами хрустят сухие ветки, царапая мутноватую, стертую тряпкой память. Хрусь-хрусь-хрусь.

Они кричали, они булькали, они издавали горько-сладкий хрусь. Кто они? Лале понятия не имела. Все что осталось от ее прошлой личности — лютая жажда убивать и извращаться. Эльфийке казалось, что за этим мерно пульсирующим куском отвратительных мыслей больше ничего и нет, пустота. И ее это откровенно бесило, в конце концов она должна быть частью чего-то большего и лучшего, чем то дырявое ведерко, которым являлась ее память.

Шум воды тащит за собой холодный ветер, все-равно что труп притащенный маньяком на любимую полянку. Лале улыбнулась от такой аналогии и наклонилась вниз, к воде, смывая засохшие частички крови у глубокого выреза декольте. Мокрыми ладонями она увлажнила лицо. Еле заметные капли то и дело окрашивались в бледно-розовый, падая в высокую траву и песок, унося с собой неприглядную сторону, нужную для прятанья под спальный мешок.

Маньячка начала раздеваться. Первыми полетели на берег крепкие металлические наручи, следом исцарапанная часть кожаной брони. Лале, не смотря на свою паладинскую сторону, терпеть не могла сковывающие доспехи, а потому всегда таскала на себе разномастный набор из боевых трофеев, найденных по дороге беспощадных убийств. Наплечник от одного, один железный наруч от другого, сапоги от третьего, часть нагрудника от четвертого. А вот рубашка была ее — шелковая, темно-бордовая, на ней не слишком видна кровь. Эльфийка начала расстегивать пуговицы, оголяя крупную грудь, с которой вообще-то надо было еще уметь обращаться в бою. Эдакая увеличенная сложность. Лале вообще любила сложности.

Рубашка тем не менее не распахнулась настежь как вскрытые умелыми руками ребра, банально мешала стрела. Теперь предстояло ее выдернуть из себя, да так, чтобы тот час не помереть. Задача не из легких, однако же изуверка почему-то знала и тот факт, что на ней все зарастает как на собаке. За свою долгую жизнь какие только ранения в нее не прилетали, страшно представить. Лале подумалось, что возможно, последнее ранение было прямо в голову, это могло бы объяснить почему она ничерта не помнит, только чувствует хорошо.

По позвоночнику пробежала дрожь. Лале схватилась за древко. Зубы снова зачесались. Кровавая пелена затрепыхалась перед глазами как живая. Пульсация боли дарила невыразимую силу, но вместе с тем и дурманила разум. Маньячка выдохнула сквозь зубы, но стрелу не выдернула. Усиленные болью инстинкты завопили и эльфийка почувствовала кожей давящее присутствие. Бросив взгляд через плечо она увидела его. Его алые глаза влажно блестели. Ее блестели не меньше.

— И долго ты собирался на меня глазеть? — У Лале голос темный, как из-под полы, из-за темного угла, из-под спасительной кровати и страшного темного шкафа. Она держится за стрелу и тяжело дышит. Грудь вздымается, поблескивая еще не просохшими розовыми каплями воды. Шелковая ткань вот-вот норовит оголить ее полностью, но Лале это ничуть не смущает. Наоборот. Провоцирует. И провоцирует кудрявый гляделкин напротив.

— Пальцы? — Почти в трансе, медленно произносит Лале сжимая пухлые губы в тонкую линию. Ее завороженный взгляд, липнущий сладким-гадким горячим вниманием спадает с острой скулы эльфа, медленно скользя по блестящей в редком свету бледной коже вниз, к шее, по груди, скрытой под расшитым камзолом и зависает, наконец, на пальцах. Длинные, тонкие, цепкие, пальцы пианиста, вора, аристократа, героя-любовника и маменькиного сынка. Чего конкретно было больше в Астарионе — сказать сложно, да и это мало волновало Лале. Одно она поняла еще при первой дерзкой встрече, когда красавчик пытался шантажировать ее или убить или все вместе. Они похожи. Два типа с говнецом.

А эти восхитительные пальчики ей хотелось переломать один за одним. Было бы вкусное зрелище.

— Вот как... аккуратным значит. Аккуратным, умелым, размеренным и обходительным, да? Я могу тебе довериться? — С каждым произнесенным словом эльфийка наклоняется к Астариону все ближе, хотя он и так уже сократил меж ними расстояние до опасного значения. Ее голос сбивается до шепота. И шепот этот горячий, брызгающий дрожью темных обещаний. Рука, все еще держащая стрелу слегка дергается и мягкий томный голос Лале рассыпается как рассыпчатый бисквит, как шелковый песок у лазурного берега. Она облизывается, готовая вонзиться кусачим поцелуем в эти бледно-розовые ехидные губы очаровательного лжеца и растерзать их, проглатывая и оставляя у себя глубоко внутри. От него разит опасностью, от нее — тоже. Густо, сахарно, чудовищно.

— Ты само очарование. — Она улыбается, уже представляя как будет ломать его красоту на составляющие, как будет стонать над ним, разбитым ею. О, да-а.  Только соглашаться на предложенную помощь Лале не собиралась. Вместо этого напрягаясь, изуверка вырывает стрелу из своего плеча. Капли крови брызгают на камзол Астариона, кусочки плоти застревают на наконечнике. Лале падает на колени, захлебываясь в тантрическом экстазе и проглатывая медленные, сладкие стоны. Она дрожит и ей хочется кричать о своем удовольствии, развратить весь мир и утопить его в страданиях, захлестнуть в этой кровавой волне всех до кого она сможет дотянуться. И понимая это, понимая, что сейчас она просто зарубит беловолосого и ей потом придется долго объяснять почему он ушел от них, Лале с трудом поднимается и делает шаг назад. И еще один. Рубашка пропитывается кровью и липнет к телу. Эльфийка падает в прохладные воды, превращая их в розовое море. Холод отрезвляет. Она бросает хищный взгляд на эльфа. Зачем ты сюда приперся...

— Ну, полезешь следом или так и будешь стоять столбом, очаровашка? — Лале снимает рубашку и кидает ее на берег. — А то я так неосторожно забрызгала тебя кровью... Но я могу загладить вину и помочь тебе отмыться.