Дракон – не просто огромное ревущее разумное создание, а самый лучший и близкий друг. Крыло, в которое тебя отправляют служить после обучения в Басгиате – твоя семья которая будет с тобой до последнего вздоха, до последней капли крови, пролитой в бою. Так нас учат в квадранте всадников. Но катитесь вы все к Малеку, моя семья – Вайолет – единственный родной человек. Хрупкая, умная, упрямая Вайолет, с её тонкими пальцами, вечно перелистывающими страницы отцовских книг. С её тихим смехом, который звучит, будто шелест пергамента. Есть, конечно, ещё мать… Но она становится врагом в тот самый момент, когда я узнаю, что она, Малек забери её душу, задумала. Лилит Сорренгейл, должно быть вообще сбрендила, если решила отправить свою младшую дочь вместо квадранта писцов, к которому она готовилась всю свою жизнь, читая с нашим уже покойным отцом книги, в квадрант всадников. Был бы жив папа… и Бреннан… Тогда бы мать ни за что не посмела бы провернуть такое. Они бы ей не позволили. Но есть ещё я. И я буду защищать свою младшую сестру до последнего, потому что она – лучшее, что осталось от нашей семьи.

День новобранца – когда-то я ждала этот день с трепетом, от которого кровь стучала в висках, а сердце рвалось из груди. Я готовилась к нему многие годы и уже была очень неплоха в рукопашном бою. Представляла, как потом, впервые заберусь в седло, как почувствую под собой мощь дракона, как ветер будет рвать волосы, а земля – уплывать далеко-далеко вниз. Но в этом году…  этот день оборачивается кошмаром. Я плюю на все правила и законы, когда выбираю уйти в самоволку с границы и оставить Восточное крыло без дракона и бойца. Тейн, мой дракон, рвётся вперёд, его крылья рассекают облака, а рёв – ночную тишину. Я впиваюсь пальцами в его чешую, чувствуя, как под ней пульсирует жар. Не раз прошу_приказываю дракону лететь ещё быстрее, чтобы успеть заранее и попробовать переубедить мать не совершать самую непоправимую глупость в своей жизни. Ведь Вайолет не Бреннан или я… Она не рождена для седла. Она другая, она больше похожа на отца и характером, и увлечениями, да и стремлениями в жизни тоже, не то, что мы с братом. Мы всегда хотели стать всадниками на драконах и стали ими с гордостью и величием. Но вот сестра… Она будет самым лучшим за все времена писцом, но никудышным всадником. А мама будто обезумела, а вслед за ней обезумела и я, что даже мой собственный дракон сдался и позволил улететь со службы, а до этого допустил до своей чешуи после очередной линьки. Я собирала её с почти благоговейной осторожностью. Каждый кусочек – твёрдый, переливающийся, хранящий тепло его тела. Потом просила всадника, печать которого позволяет делать большие вещи маленькими и наоборот, уменьшить её до нужных мне размеров. Хорошо, что он не задавал мне лишних вопросов, может быть этому поспособствовала хорошо проведённая со мной ночь накануне или потому что в моих глазах горело что-то, от чего даже бывалые вояки предпочитают не лезть с расспросами. В любом случае – неважно, главное, что я успела всё это провернуть, а потом ещё и сшить для младшей сестры корсет, свойство которого защитить её хотя бы немного.

И вот в итоге я всю ночь лечу на своём драконе, чтобы попытаться спасти сестру от решений нашей матери. В рюкзаке, который я собрала с собой лежит корсет, рубашка, кожаные брюки, сапоги, которые я заказала специально для неё на резиновом ходу на всякий случай и несколько кинжалов. Всё это я собиралюсь отдать сестре, как только её увижу и, если не смогу переубедить нашу мать, хоть немного подготовлю к прохождению Парапета.

Я взлетаю по ступеням крепости на самый верх, преодолеваю каменный коридор, ведущий в кабинет матери с самой быстрой для себя скоростью, пролетаю и мимо стражи, не позволив им как-либо отреагировать на моё появление и без стука врываюсь в кабинет генерала Сорренгейл. Но мне плевать на её должность сейчас и на её возможности, потому что в эту самую минуту для меня нет ничего важнее, чем попытаться переубедить её. Заставить изменить своё решение.

– Ты спятила, если решила провернуть это всерьёз! – Стоило мне только переступить порог, как начинаю грубо выражать своё мнение, не заботясь о том, чтобы дверь за мной закрылась. – Она всю жизнь готовилась стать писцом! Её не готовили во всадники! – Я сбрасываю свой рюкзак с плеч на пол и подхожу к столу, разъединяющему меня и мать.

– Ты посылаешь свою младшую дочь туда, где её ждёт погибель! – Мой голос срывается на крик. И мне всё равно, что мы находимся в кабинете матери и я сейчас ору на генерала. – У неё нет ни единого шанса! – Сверлить мать глазами – это единственное, что я сейчас могу. Я бы кинулась драться с ней, будь от этого хоть какой-то, хоть маломальский толк. – Хочешь, чтобы она принимала непосредственное участие в защите страны, а не сидела среди писцов, записывая произошедшие события, отправь её в пехоту! Но, не, чёрт возьми, во всадники, мама! Это… это.. просто… – Я будто бы задыхаюсь и замолкаю. Словно кто-то сжал горло, перекрыв воздух, – звук обрывается, оставляя после себя только хриплый шёпот. Веки тяжелеют, и я закрываю глаза, будто пытаясь спрятаться от её взгляда. Всего на секунду. На один короткий, жалкий миг. Но даже в темноте за веками я вижу её. Не мать. Не ту, что когда-то поправляла мне волосы, нежно заплетая их в косы, когда те были ещё длинными. Не ту, что смеялась, глядя, как мы с Бреннаном гоняемся друг за другом и подтруниваем над Вайолет. Нет. Сейчас передо мной генерал. Холодный. Непреклонный. Её глаза – как закалённая сталь, без трещин, без слабости. В них нет ни капли сомнения. Ни искры материнской любви. И в этот момент надежда умирает. Я знаю этот взгляд очень хорошо. Видела его – на советах, в кабинетах командования. Генерала не пробить эмоциями. Генерала не заставить дрогнуть. Если бы можно было – её место давно занял бы кто-то другой.

А я… Я просто стою здесь, сжав кулаки до боли, понимая, что уже проиграла, но не собираясь сдаваться так легко. Упёртость – это отличительная черта Сорренгейлов, и я этой чертой тоже обладаю.

Женя – любимица королевской семьи и ненавистница для остальных – в то утро встала слишком рано. Распахнула глаза в потолок и лежала, размышляя обо всем, около часа. Думала о внутреннем кладбище, о своей войне. Война внутри каждого в Равке слишком уж затяжная, бесконечная – война с миром, с окружающими, с самим собой. Война за правое дело (или то, что сугубо каждый считал правым), война против несправедливости, война за свободу, за… любовь? И вот уверенность в себе дает трещину, слабину, и ты уже совсем не понимаешь, где какая сторона, что делать и вообще, как быть дальше.
Так уж вышло, что случилось в жизни Жени несколько поистине переломных моментов, которые перевернули ее устоявшийся мирок с ног на голову, и к которым она еще не успела привыкнуть. Вопреки всеобщему мнению, девчонка совершенно не была той легкомысленной дурочкой с одним лишь северным ветром в голове, нет. Она, как и все, умела верить, надеяться, ждать и выживать, трезво оценивать ситуацию и…
..перешла на сторону зла.
Хотя, знаете, «зло» оказалось вовсе не таким, как его яростно рисовали во вне. У «зла» ведь тоже были свои цели, свои амбиции и, в отличие от всех остальных, это самое «зло» прекрасно умело их добиваться. А это дорогого стоит.
Но, пожалуй, стоит начать по порядку.
..этот день был так похож на остальные – серый, безликий, будто бы под копирку списанный. Визиты к Королеве, завтрак, обед и ужин, разговоры, которые наводили на огненноволосую тоску вперемешку с тошнотой.
Король.
И Алина. Она стала для Жени каким-то всамделишным светлым лучиком в импровизированном темном царстве. Да, служанка прекрасно играла свою роль и старалась быть лучшей подругой для Заклинательницы Солнца, но… что-то ломалось в ней, из раза в раз, как только та встречалась взглядом с приютской сироткой. В какой-то момент Женя даже думала, что следит за ней не из корыстных побуждений, а сугубо заботы ради, но мысль эта была так легка и неуловима, что редко оставалась в ее голове.
Тем вечером она пришла к Дарклингу с отчетом, плотно закрыв за собой дверь и едва ли не щелкнув каблуками сапожек. Будто очередной солдат его армии, являющийся по первому зову, по первому свисту.
Но ей это нравилось.
— Я очень стараюсь быть для нее другом… настоящим другом, — в конце своего рассказа отозвалась Женя, чуть понизив голос, — и еще кое-что. Она хочет написать письмо для Оретцева. Я говорила о нем, да и вы сами наверняка помните… Что мне с ним сделать? – разумеется, Женя прекрасно понимала, что письмо до адресата дойти не должно, но вдруг Дарклинг захочет его почитать?
Смешно.
Однако спустя мгновение ей уже было не до веселья.
«Еще кое-что, что нужно сделать»
Убить одного.
Убить.
Эх, Женя-Женечка, во что же ты влипла?
Та самая безысходность, тот ужас, то внутреннее кладбище мгновенно оказалось где-то рядом. Где-то у плеча, за плечом, там, где оно беспрестанно заглядывает своим холодным взором в жизнь, обжигает ледяным дыханием, и раз в минут пять изрекает сакральное, мол, ты все равно умрешь, душенька. Умрешь, потому что такие долго не живут. Возможно, умрешь красиво, возможно с кровью на снегу, но все равно умрешь, говорит то самое кладбище и трогает своей безумно мягкой лапкой. Стучит по спине. Кладет на плечо. Шепчет, шепчет, что все зря, что не нужно стараться, что нужно опустить руки и…
Нет.
Она держалась подозрительно стойко, гордо, но хотелось дрожать, словно осиновый лист на ветру. Единственный человек, которого она могла и даже хотела убить, это… Да. Это Он. И Дарклинг прекрасно об этом знал, более того – он даже знал, что Жене плевать на последствия.
Она гордо расправила плечи, а в голосе зазвенели нотки стали:
— Яд? Яд можно вычислить, — отозвалась она, — только если это не растительный алкалоид. Он накапливается в организме жертвы и крадет годы жизни, которые уже не вернут. Начинают отказывать органы, — она говорила и говорила, а перед глазами начали мелькать образы. Пугающие, но такие желанные! В ее глазах блеснул недобрый огонь, ведь ей так хотелось этого. Хотелось отомстить, растоптать, уничтожить, унизить — как делали с ней на протяжении многих лет.
И она готова была поплатиться жизнью.
— Но у меня нет доступа к их пище, — тихо закончила девушка, не сводя с Дарклинга взгляда, почти даже не моргая. Вот так просто, она не только показала свое согласие, но едва ли не поставила кровью подпись на их импровизированном договоре.
Бесконечный, отчаянный, безмолвный момент. Глаза цвета янтаря, вдруг ставшие такими беспомощными, такими растерянными. Глаза существа, с изящной медлительностью соскальзывающего в бездну.
И бездна улыбалась ей в ответ.

Едва лишь она попала в Каэр Морхен, как тут же направо и налево посыпались указания: Ламберт, сделай то, Эскель, сделай это, Весемир… Впрочем, просто не путайся под ногами, и все будет хорошо.
Разумеется, ведьмаки не обрадовались такому повороту событий, а появление небезызвестной чародейки, облаченной в белое и черное, доставляло им немалые неудобства. А Йеннифер, в свою очередь, старалась больше заниматься своими делами и надеяться, что те поторопятся и она сможет быстрее приступить к работе с заклинаниями.
Прежде всего необходимо было связаться с Идой, но сначала придется починить мегаскоп – что-то фонило, издавало помехи, которые очень сильно мешали работе. И только Йеннифер открыла рот, чтобы попросить (скорее, заставить) Весемира взять потестиквизитор и найти сгустки магической энергии, как старший из ведьмаков повернулся к ней спиной, бросив через плечо мол нечего тебе здесь командовать.
Чудесно! Обещали ведь помочь, а в итоге вот это…
И поэтому, когда в замке наконец-то появился Геральт, чародейка была ох как не в духе. Весьма.
К счастью, Белый Волк понял все без слов и быстренько помог ей довести организационные дела до конца – подогнал Эскеля, помог Ламберту, устранил помехи.. наверное, ей очень повезло иметь рядом такого мужчину, на кого всегда можно было положиться, но сейчас Йен не думала об этом – все ее мысли занимал уродец. Что если это действительно Цири?
А если ей не удастся его расколдовать?
А если все пойдет… не так?
Кошмар.
Перца подбавило внезапное решение Весемира уйти с существом куда-то на всю ночь, что привело Йен в самую настоящую ярость, а ведьмаки тем временем дружно пожали плечами и решили скоротать время за самогоном, просто замечательно. Наморщив нос, чародейка поспешила удалиться в свои временные покои, в последний раз предостерегая их от необдуманных решений и злоупотребления крепкими напитками.
Утро, конечно, было веселое. Однако же издеваться Йен не стала, полностью сосредоточившись на работе.
— Геральт, помоги мне с эликсирами, — начала Йен, активно жестикулируя, — Весемир, клади его на стол. Эскель, привяжи ему руки, а Ламберт… — чародейка фыркнула, — просто не мешайся. Ну все, начинаем!
Впереди предстояло слишком много работы и слишком много ответственности, что ложилась на ее хрупкие плечи.
Когда, наконец-то, все было готово, Йен скомандовала Геральту пустить в дело эликсиры. Нужно было ослабить уродца, чтобы вернуть ему первоначальную форму, а для этого как никогда лучше подойдут именно ведьмачьи эликсиры. Ох, сколько лестных отзывов услышала Йеннифер в свой адрес, когда только объявила о своем плане, но выбора у них не было.
Начали.
Ей нужно было сосредоточиться, поддерживать его жизнь с помощью заклинания, это было чертовки непросто. В какой-то момент уродца стошнило прямо на нее, и Йен лишь крепче сжала зубы, ничего, ванну она примет позже. Пока Эскель вытирал пол, она попросила Геральта протереть ее одежду, дабы хоть немного избавиться от этого тошнотворного запаха.
Ну а дальше начиналось самое сложное.
Сколько времени прошло? Тяжело было все время стоять на ногах, ее трясло, а затем мышцы начали расслабляться; еще чуть-чуть, и Йен точно бы заснула, если бы не голос ведьмака.
— Геральт, — сквозь полузакрытые веки она видит его очертание и даже находит в себе силы на легкую улыбку, — расскажи мне что-нибудь… — ей тяжело было признавать свою слабость, но без помощи она бы не справилась.
Без его помощи, разумеется.