the wizarding world of harry potter // волшебный мир гарри поттера
owen nash painter
bartemius «barty» crouch junior
бартемиус «барти» крауч младший
Выдержка из досье
барти крауч-младший обладал памятью, которая работала как проклятый архив: он не забывал ни одного косого взгляда, ни одной брошенной вскользь гадости. в школе он был тем самым тихим парнем, который вечно сидит в углу с книгой, но на самом деле не читает, а сканирует пространство. ему было скучно со сверстниками; его собственные мысли и сложные схемы в голове занимали его куда больше, чем пустая болтовня в гостиной.
вся его жизнь была попыткой угодить отцу. барти выверял каждый свой шаг, зубрил учебники до тошноты и старался быть идеальным, чтобы крауч-старший хотя бы раз посмотрел на него с одобрением, а не как на досадную помеху в своей карьере. но идеала достичь не получалось. вместо гордости он получал от отца только холодное, методичное осуждение, которое со временем превратило его нервы в натянутые струны.
это постоянное осуждение не было громким — оно выражалось в поджатых губах отца, в его разочарованном вздохе, в том, как он смотрел сквозь сына, словно тот был досадным пятном на безупречном семейном гобелене. это било по нервам сильнее любого «круциатуса». барти жил в состоянии вечного эмоционального голода, который постепенно трансформировался в холодную, расчетливую ярость. если он не мог стать гордостью отца, он решил стать его самым страшным кошмаром, превратив свою феноменальную память в инструмент мести.
видимо чувствуя себя неполноценным, он видел трещины в окружающих, в безупречных масках учителей и гниль внутри собственного отца. но яснее всего он видел долорес.
она не была красавицей в привычном понимании — в ней не было утонченной бледности или хищного изящества. она была мелкой и вечно колючей, как сорняк, пробивающийся сквозь дворовые плиты. барти помнил её на первом курсе: маленькая девочка в поношенной мантии, чье имя шепотом смешивали с грязью. он видел, как «золотая молодежь» факультета травила её, швыряя проклятия в спину и высмеивая происхождение её отца-уборщика.
тогда он впервые увидел её зубы. не улыбку, а оскал.
он был свидетелем того, как долорес, не дрогнув лицом, подложила живого ужа в сумку самой ярой своей задире. барти стоял в тени гобелена, наблюдая, как крики ужаса оглашают помещение, а долорес сидит в стороне, сжимая в руках учебник, и её губы трогает едва заметная, почти нежная тень триумфа.
— смешно, не правда ли, барти? — спросила она тогда, не поднимая глаз.
— восхитительно, — ответил он, и это была чистая правда.
он стал её единственным зрителем. он видел, как она росла, превращая свою обиду в броню из розового шелка и приторных манер. он был единственным, кому она позволяла видеть изнанку: как она рыдала в пустом классе заклинаний, уткнувшись лбом в острые колени после очередного письма от отца; как она в приступе неконтролируемой ярости расщепляла вековые дубы на опушке запретного леса, выплескивая магию, которую не смела показать в коридорах.
декан называл девочек, которые издевались над ней «шутницами», но это была травля. однако долорес, его милая долли не сдалась, она начала мстить и барти знал — это была казнь. он видел, как долорес накладывает проклятия на тех, кто вставал у неё на пути, и как сразу после этого она надевала свою фальшивую, сахарную улыбку, обращаясь к старостам.
для всего мира она становилась амбициозным политиком, ещё не покинувшим школьных стен. для него она была женщиной, которая засыпала на его плече в их кровати в съёмной комнатушке, где они встречались летом. она доверчиво прижимаясь щекой к грубому кашемиру его джемпера. в эти моменты её маска сползала, обнажая усталость и неутолимый голод по власти, который барти понимал лучше, чем кто-либо другой.
он видел её ненависть — острую и холодную, как лед, — когда один из подвыпивших сокурсников решил, что «дочь уборщика» будет легкой добычей. барти не успел вмешаться; он лишь наблюдал из тени, как парень рухнул, захлебываясь собственной кровью от заклятия, которое не преподавали в хогвартсе. долорес тогда даже не поправила прическу. она лишь посмотрела на свои руки и прошептала: «больше никогда».
он видел её одержимость. она говорила о министерстве как о поле битвы, о карьере — как о единственном способе смыть позор со своего имени. барти любил эту её тьму. он любил её ненависть, он любил её боль и отчаяние. он любил её всю, сломанную, истерзанную самокритикой. он полюбил и её страх, который промелькнул в её глазах, когда она поняла, что задержка — это не стресс от экзаменов, а новая жизнь. их ребёнок.
но когда она пришла к нему, пряча взгляд за сухим, официальным тоном сообщая, что «это недоразумение будет устранено», мир барти треснул.
— ты не сделаешь этого, — его голос прозвучал тише обычного, но в нем прорезался тот самый металл, который позже заставит содрогаться многих его врагов и противников.
— это помешает моей карьере, барти. департамент магического правопорядка не ждет матерей-одиночек с сомнительным прошлым. я не позволю этому... существу утащить меня обратно на дно, к судьбе моего отца.
она говорила о его ребенке как о лишней строчке в отчете. как о досадной ошибке в расчетах.
злость накрыла его мгновенно. это не была тихая ярость — это был взрыв. барти вскочил, опрокидывая стол, и схватил её за плечи, встряхивая так, что её пресловутая маска наконец треснула окончательно.
— существу?! — прорычал он, и магия вокруг них начала искрить. — ты хочешь стереть единственное, что связывает нас по-настоящему? ты хочешь убить то, что вобрало в себя мою силу и твою волю?
он видел её страх — настоящий, неприкрытый. она смотрела на него и видела не влюбленного юношу, а безумца, готового сжечь всё ради того, чтобы их ребенок родился.
— ты не тронешь его, долорес, — он прижал её к стене, нависая над ней всей тяжестью своего гнева и своей больной, изломанной любви. — если ты решишься на это, я сам стану твоим палачом. ты хотела власти? я дам тебе власть. ты хотела имя? возьми моё. но этот ребенок останется. наш ребенок, долли. если ты посмеешь убить нашего ребенка ради карьеры в этом сраном министерстве, я уничтожу его.разрушу по кирпичику и заставлю тебя смотреть.
он видел, как она дрожит под его руками. он видел, как в её глазах борется амбиция и ужас перед ним. и в этот момент он понял, что никогда не отпустит её. она была его розовым проклятием, его идеальным кошмаром, и он был готов пойти на любое преступление — против закона, против морали, против самой смерти — лишь бы сохранить этот осколок их общего, темного будущего.[/b]
Связь:
Твинки:
Отыгрыш вашего персонажа в альте другим игроком: мне все равно, главное вместо меня в основной игре не пишите и будет всем счастье.
***
[indent] сириус докуривал сигарету, её тлеющий уголёк был единственной точкой света в надвигающейся темноте. он бросил окурок на влажную землю, затем неспешно растер его носком ботинка, словно пытаясь уничтожить невидимые следы. но этого было мало. легкий взмах палочки, тихое заклинание – и сигарета исчезла, не оставив даже призрачного запаха дыма, ни единой крупицы пепла. почему бы не сделать так сразу? не проще ли было просто уничтожить?
[indent] не сейчас. именно такие мелкие, незначительные действия, как этот ритуал с сигаретой, позволяли ему хоть ненадолго справиться с ворохом мыслей, что роились в его голове, словно разъярённый рой пчёл. мыслей о ней, об [не] его огненной девочке, лили. той самой, в которую когда-то был беззаветно влюблен джеймс, его лучший друг, его названный брат. а теперь – и он сам. сириус чувствовал себя предателем, чудовищем, чья душа покрылась грязью, несмотря на все свои благородные намерения.
[indent] джеймс погиб. эта мысль до сих пор отдавалась тупой болью в груди, не давая покоя ни днём, ни ночью. и сириус, как верный друг, считал своим святым долгом заботу о сыне и жене своего погибшего брата. но эта забота, это стремление защитить и оберечь, не предполагало того, что он влюбится. как можно было предвидеть, что сердце, израненное потерей, вдруг вновь забьется с такой силой, даря ему новые, пугающие чувства?
[indent] говорят, что сердцу не прикажешь. его не выключишь по щелчку пальцев, как свет в комнате. сириус в этом убедился снова. и теперь ему предстояло разбираться с этим чувством, с этим пламенем, что разгоралось внутри. готов ли он взять на себя ответственность за собственные чувства? готов ли он сделать шаг навстречу лили, чтобы вместе построить счастье на обломках их общих потерь? она потеряла мужа, он потерял друга. а чуть раньше, когда казалось, что больнее быть не может, он потерял и женщину, которую когда-то любил, и которая погибла по его вине. ведь именно из-за него на неё обратили внимание пожиратели. при мысли о пожирателях, а точнее о белле, сириус сжал руку в кулак и мысленно выругался. не самые лучшие чувства будила в нём кузина, которая ныне обитала в азкабане. [а должна в аду!]
[indent] сириус отмахнулся от неприятных воспоминаний. решив не тратить время на злость.
[indent] они с лили были в незавидном положении, выброшенные на берег штормом потерь, переломанные в труху собственным горем. но на её плечах лежала гораздо большая ответственность: у неё был сын, гарри, которого она должна была воспитать и поставить на ноги. на его же плечах были лишь нереализованные планы его матери, написанные в письме с просьбой о встрече, о возвращении в "лоно семьи". но сириус уже давно научился скидывать со своих плеч чужие планы и желания, предпочитая воплощать лишь свои собственные.
[indent] сириус давно решил для себя, что будет помогать лили и гарри. они были для него семьёй, пусть их и не связывали узы крови. сначала это желание было продиктовано его безмерной привязанностью к джеймсу поттеру, его названному брату. но теперь... теперь он хотел этого, потому что хотел оберегать женщину, которую любил. будет ли ему место в их маленькой семье, в этом хрупком мире, который они пытались отстроить? впустит ли лили его в своё сердце и дом, если он осмелится рассказать о своих чувствах? он не знал ответа ни на один из этих вопросов. он разрывался между собственными чувствами и мыслями, которых было слишком много. они были слишком хаотичны, чтобы собрать их воедино было нелегко.
[indent] возможно, именно из-за этого он изменился. как сказал один знакомый, цитируя магловскую мудрость: "перебесился". он стал спокойнее, вдумчивее.
[indent] сириус поскрёб небритую щеку, чувствуя колючую щетину. в аврорате выдались крайне суматошные деньки. их дёргали по разным уголкам страны, они ловили оставшихся пожирателей смерти, которые, несмотря на смерть хозяина, всё ещё пытались "мутить воду". на фоне творящейся вокруг суматохи его чувства терялись, он прятал их глубоко, чтобы не вырвались. он не желал ломать то хрупкое спокойствие, которое им с лили удалось достичь. он не хотел её спугнуть. он понимал, что ей нужно время, и вряд ли пяти месяцев со смерти джеймса было достаточно, чтобы справиться с горем.
[indent] сириус поднял глаза на небо, любуясь далёкими, мерцающими звездами. а после решительно двинулся в сторону кондитерской, которая, к счастью, ещё не была закрыта в столь поздний час. он вышел оттуда спустя пятнадцать минут с небольшой коробкой, которую уменьшил заклинанием, зайдя за угол. убрав коробку в карман, он направился к своему мотоциклу, чтобы отправиться по знакомому маршруту к дому в годриковой впадине.
[indent] и вот он на месте. чеканит шаг по дорожке, идя к дому, в котором живёт маленькое солнце, воплощенное в женском теле, и его крестник, в котором тоже так много солнца, что сириус почти слепнет рядом с ними. она открывает ему дверь, и его тут же окутывает свет и тепло, исходящие от неё. он готов зажмуриться, как довольный кот, даже не обращая внимания на едва заметную сухость в её приветственных фразах. дела, в конце концов, говорят больше слов. ведь как только дверь закрывается, женщина обнимает его. он прижимает её к своему телу и целует в макушку, зарываясь пальцами в огненные кудри. он готов закрыть её от всего мира, спрятать за своей спиной от всех бед, ведь она так доверчиво прижимается к нему. и он готов сгореть в её пламени.
[indent] он подхватывает её на руки, осторожно, словно хрупкую драгоценность, чтобы отнести на кухню, усадить за стол и поставить перед ней коробку с угощениями_подношениями. после этого он начинает привычный ритуал приготовления чая. он гость и не должен хозяйничать на кухне, но ему так хочется накормить эту девушку, которая, вероятнее всего, снова забыла о себе и своих собственных потребностях.
[indent] сириус смотрит на неё, на мгновение замирая, любуясь её неземной красотой. он осторожно заправляет огненную прядь волос за её ушко.
[indent] — ты сегодня ела? — спрашивает он, и в этом простом вопросе заключена вся его забота, вся его невысказанная любовь.
Отредактировано Barty Crouch (Сегодня 19:41:54)